Пиши и продавай!
как написать статью, книгу, рекламный текст на сайте копирайтеров

 <<<     ΛΛΛ     >>>   

В точном соответствии с диктаториальной идеологией находится и организационная структура самой национал-социалистической партии. Опять-таки она целиком заимствована у итальянского фашизма, в свою очередь, перенявшего ее, в основном, у большевиков: в этом смысле Ллойд Джордж назвал, как известно, Ленина — “первым великим фашистом наших дней”. Конечно, никто иной, как именно Ленин должен быть признан в нашу эпоху отцом и наиболее глубоким теоретиком этого организационного принципа, сочетающего в себе живую непосредственную ориентацию на широкие массы с повышенной оценкой значимости руководства, авторитета и жесткой дисциплины. Орденское братство сочетается с орденской иерархией и орденским послушанием. У Ленина эта организационная идея была связана с коммунизмом, с подновленным марксистским миросозерцанием и собственной, тщательно продуманной философией современной эпохи. Фашизм стремится поставить взятый у Ленина организационный принцип на службу другому политическому и историософскому миросозерцанию. У фашизма свой большой стратегический план; кое в чем он своеобразно пересекается и перекликается с большевистским, во многом ему противоречит. Диалектика этих двух значительнейших идеократических систем нашего времени на фоне объективной диалектики наличных социальных сил и тенденций наполнит собой, вероятно, ближайший период мировой истории. (...)

Но в то время, как ленинская доктрина связывает партию теснейшим образом с рабочим классом, авангардом и главою которого она является, фашизм пытается теоретически осмыслить и практически осуществить возможность сверхклассовой национально-государственной партии: “сотрудничество классов, развитие всех национальных энергий” (Муссолини). Гитлер в этом отношении всецело следует за фашизмом: бурно атакуя марксистский догмат классовой борьбы, он ему противополагает, как мы уже знаем, догмат расового и национального единства.

Далее, заимствуя у Ленина формально организационный принцип строения партии, фашизм острее и специфичнее подчеркивает его диктаториальный, авторитарный характер. В большевизме, исторически укорененном в марксистскую социологию, личный момент, роль вождя или вождей не выступает, не выпячивается столь демонстративно. В коммунистической партии доселе сохраняется выборность и центрального партийного комитета, и его генерального секретаря; авторитет и прочное положение руководства достигается мерами не уставного порядка, формально не фиксируется; централизм партийного аппарата объявляется “демократическим”. Фашизм, напротив, формально провозглашает несменяемость дуче, открыто усваивает принцип водительства, авторитарной иерархии, назначаемости сверху на все партийные должности. Он возводит в теорию исторически сложившуюся большевистскую практику, порывает и с самым обрядом демократической выборности, как либо излишним, либо вредным, лелеет самую идею вождизма, как главу угла. (...)

Совсем иной стиль у большевиков. Ленин постоянно настаивал на органической сращенности масс — через класс и партию — с вождями, поскольку последние отвечают своему назначению: “договориться до противоположения вообще диктатуры масс диктатуре вождей есть смехотворная нелепость и глупость”.

Вождистский авторитет Сталина ныне всемерно крепится партийным аппаратом. Но сам диктатор никогда не позволит себе авторитарного жеста. Напротив, он не упустит случая подчеркнуть неоспоримость изначального приоритета масс. (...)

Нельзя упускать из виду это существенное различие “стилей” большевизма и фашизма. И тот, и другой — диктатрриальны. Но первый и в авторитаризме своем пребывает принципиально демократичным. Второй, даже и “владея демократией”, принципиально утверждает авторитаризм. (...)

В точном согласии с идеологическими предпосылками авторитарный принцип осуществлен и практически в партийной организации. После первого периода бурного и стихийного роста партии движение вводится в планомерное русло. Сразу же устанавливается неуклонный централизм. (...)

Печатается по: Устрялов Н. В. Германский национал-социализм. Харбин, 1933. С. 17—22.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

(1891—1937)—юрист, правовед. В 1922 г. вместе с П. И. Стучкой организовал секцию права Коммунистической академии — один из первых научных центров юридической мысли в Советской России. С 1927 г.— член Коммунистической академии, затем ее вице-президент. С 1936 г.—зам. наркома юстиции. В теоретико-политических воззрениях сосредоточился на проблемах марксистской теории права. Рассматривал право в контексте социально-экономических условий общественной эволюции, в единстве с историей классовых отношений. Полемизируя с В. В. Адоратским, исходил из того, что право — не идеологическая конструкция, но реальность: особого рода отношения между людьми как юридическими лицами, особого рода деятельность, сам государственный аппарат в его вещественных и людских элементах. Пашуканис недооценивал роль права в социалистическом обществе, характеризуя советское право как одну из форм политики пролетариата. В числе первых советских правоведов обратил внимание на значение разработки проблем государственного управления, исследования вопроса о роли бюрократии в государстве. Правильно оценивая значение управленческого труда для оптимального функционирования буржуазных государственных институтов, Пашуканис идеализировал советскую систему управления, считал, что ее классовое содержание и политическая направленность являются гарантами прогрессивности. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ОБЩАЯ ТЕОРИЯ ПРАВА И МАРКСИЗМ

Глава V

ПРАВО И ГОСУДАРСТВО

(...) Государство как организация классового господства и как организация для ведения внешних войн не требует правового истолкования и по сути дела не допускает его. Это — области, где царит так называемый raison d'etat, т. е. принцип голой целесообразности. Наоборот, власть как гарант рыночного обмена не только может быть выражена в терминах права, но сама представляется как право, и только право, т. е. сливается целиком с отвлеченной объективной нормой. (...) Поэтому всякая юридическая теория государства, которая хочет охватить все функции последнего, по необходимости является неадекватной. Она не может быть верным отражением всех фактов государственной жизни, но дает лишь идеологическое, т. е. искаженное, отражение действительности.

Классовое господство и в организованной и в неорганизованной форме гораздо шире, чем та область, которую можно обозначить как официальное господство государственной власти. (...) Наряду с прямым и непосредственным классовым господством вырастает (...) господство в виде официальной государственной власти как особой силы, отделившейся от общества. (...)

(...) Государство возникает потому, что иначе классы взаимно уничтожили бы себя в ожесточенной борьбе и тем погубили бы общество. Следовательно, государство возникает тогда, когда один из борющихся классов не может одержать решительной победы. В таком случае одно из двух: или государство закрепляет это отношение, — тогда оно надклассовая сила, а этого мы признать не можем, — или оно результат победы какого-нибудь класса, но в таком случае для общества отпадает потребность в государстве, ибо с решительной победой класса равновесие восстановлено и общество спасен?. За всеми этими контраверзами скрывается один основной вопрос: почему господство класса не остается тем, что оно есть, т. е. фактическим подчинением одной части населения другой, но принимает форму официального государственного властвования, или, что то же самое, почему аппарат господствующего принуждения создается не как частный аппарат государствующего класса, но отделяется от последнего, принимает форму безличного, оторванного от общества аппарата публичной власти (...)

Государственная машина действительно реализует себя как безличная “общая воля”, как “власть права” и т. д., поскольку общество представляет собой рынок. На рынке каждый отчуждающий и приобретающий является, как мы видели, юридическим субъектом par exellence [по преимуществу.— Сост.]. Там, где на сцену выступает категория стоимости и меновой стоимости, там предпосылкой является автономная воля лиц, вступающих в обмен. Меновая стоимость перестает быть меновой стоимостью, и товар перестает быть товаром, если меновая пропорция определяется авторитетом, расположенным вне имманентных законов рынка. Принуждение как приказание одного человека, обращенное к другому и подкрепленное силой, противоречит основной предпосылке общения товаровладельцев. Поэтому в обществе товаровладельцев и в пределах менового акта функция принуждения не может выступать как функция социальная, не будучи абстрактной и безличной. (...) Поэтому и принуждение не может здесь выступить в своей незамаскированной форме, как акт простой целесообразности. Оно должно выступать как принуждение, исходящее от некоторого абстрактного общего лица, как принуждение, осуществляемое не в интересах того индивида, от которого оно исходит,—ибо каждый человек в товарном обществе—это эгоистический человек, — но в интересах всех участников правового общения. Власть человека над человеком осуществляется как власть самого права, т. е. как власть объективной беспристрастной нормы.

Буржуазная мысль, для которой рамки товарного производства суть вечные и естественные рамки всякого общества, объявляет поэтому абстрактную государственную власть принадлежностью всякого общества. (...)

В этом пункте естественноправовая доктрина ни на йоту не отличается большей нереальностью, чем любая самая позитивнейшая из юридических теорий государства. Ибо основным для доктрины естественного права было то, что наряду со всеми видами фактической зависимости одного человека от другого (от каковых зависимостей эта доктрина абстрагировалась) она конструировала еще один вид зависимости — от безличной общей воли государства.

Но как раз эта конструкция и составляет основу юридической теории государства-лица. Естественноправовой элемент в юридических теориях государства лежит гораздо глубже, чем это казалось критикам естественноправовой доктрины. Он коренится в самом понятии публичной власти, т. е. власти, никому в частности не принадлежащей, стоящей над всеми и адресующейся ко всем. (...)

Правовое государство — это мираж, но мираж, весьма удобный для буржуазии, потому что он заменяет выветрившуюся религиозную идеологию, он заслоняет от масс факт господства буржуазии. Идеология правового государства удобнее религиозной еще потому, что она, не отражая полностью объективной действительности, все же опирается на нее. Власть как “общая воля”, как “власть права” постольку реализуется в буржуазном обществе, поскольку последнее представляет собой рынок *. С этой точки зрения и полицейский устав может выступить перед нами, как воплощение идеи Канта о свободе, ограниченной свободой другого.

Свободные и равные товаровладельцы, встречающиеся на рынке, являются таковыми только в абстрактном отношении приобретения и отчуждения. В действительной жизни они связаны друг с другом многообразными отношениями зависимости. Это — лавочник и крупный оптовик, крестьянин и помещик, разоренный должник и его кредитор, пролетарий и капиталист. Все эти бесчисленные отношения фактической зависимости составляют подлинную основу государственной организации. Между тем для юридической теории государства они как бы не существуют. Далее, жизнь государства складывается из борьбы различных политических сил, т. е. классов, партий, всевозможных группировок; здесь скрываются реальные движущие пружины государственного механизма. Для юридической теории они равным образом недоступны. (...) С точки зрения исторической и политической решения влиятельной классовой или партийной организации имеют такое же, а иногда и еще большее значение, чем решение парламента или какого-нибудь иного государственного учреждения. С точки зрения юридической факты первого рода являются как бы несуществующими. Наоборот, в любом постановлении парламента, отбросив юридическую точку зрения, можно видеть не акт государства, но решение, принятое определенной группой, кликой лиц, движимых теми же самыми индивидуально-эгоистическими или классовыми мотивами, как и всякий другой коллектив. (...) “Государство” юристов, несмотря на всю его “идеологичность”, соотносится с некоторой объективной реальностью, подобно тому как самый фантастический сон все же опирается на действительность.

* Лоренц Штейн противопоставлял, как известно, идеальное государство, стоящее над обществом, государству, поглощенному обществом, т. е., по нашей терминологии, классовому государству. К таковым он относил феодально-абсолютистское государство, охранявшее привилегии крупного землевладения, и капиталистическое, которое охраняет привилегии буржуазии. Но за вычетом этих исторических реальностей остается только государство как фантазия прусского чиновника или как абстактная гарантия условий обмена по стоимости. В исторической же действительности “правовое государство”, т. е. государство, стоящее над обществом, реализуется только в качестве своей собственной противоположности, т. е. как “исполнительный комитет по делам буржуазии”.

 <<<     ΛΛΛ     >>>   


Готов для революции
Но вся внешняя деятельность человека окажется охваченной государством
Твердо ни была в государстве установлена законность
В основе русского государства нет взаимно враждующих элементов

сайт копирайтеров Евгений